ENG

Людвиг Ромуальдович Григолович

Воспоминания нашего сотрудника

| 01.04.2020

Вспоминает Людвиг Ромуальдович Григолович, проработавший на нашем предприятии 41 год.

В начале июня 1941 года многих ленинградских детей вывезли в летние загородные лагеря. Я был в пионерском лагере где-то в районе Сиверской, а моя сестренка Иринка (ей был тогда год и 8 месяцев) в другом месте, с детским садом. Не помню, как известили нас о начале войны, в жизни лагеря сначала ничего не изменилось. Но вдруг стали заметно хуже кормить, мы стали даже «жарить» над огнем сыроежки.

Неожиданно появилась мама – хотела забрать меня домой. Оказывается, уже запретили ввозить детей в город: решено было эвакуировать всех без разбора в тыл. Маме удалось оформить мой отъезд «задним числом», а Иринку она выручить уже не смогла – эшелон с тем садиком был отправлен.

Вскоре нам пришло сообщение, что Иринка в дороге умерла. Мы тогда подумали, что произошло отравление испорченными продуктами, так как стояла сильная жара.

Моего отца в городе уже не было: он как слесарь-судомеханик был мобилизован и направлен командиром боевой части БЧ-5 (так называют на флоте подразделения, ответственные за двигательные установки судна) на санитарный транспорт. Как потом стало известно, транспорт с ранеными бойцами пошел в Архангельск морем, вокруг Европы, подвергался бомбежкам, но непостижимым образом до цели назначения благополучно добрался.

Мама продолжала работать на Сырьевой базе ГлавЛенХлопПрома (Невский, 12). Работающих временами направляли рыть окопы, мама была «на окопах» под Кингисеппом. Кроме того, она состояла в дружине ПВО и дежурила во время налетов вражеской авиации – гасила зажигательные бомбы.

Я оставался дома с бабушкой; дети по-прежнему играли во дворе. Как-то во время воздушной тревоги мы выбрались на крышу дома – было интересно смотреть на разрывы зенитных снарядов и собирать падавшие осколки. Обнаружив отсутствие детей во дворе, взрослые забеспокоились, а найдя нас на крыше – стащили вниз. Я получил от испуганной мамы взбучку и был ограничен в гулянии. Хорошо еще, что никто не свалился с крыши и что мама оказалась дома. Сначала при объявлении воздушной тревоги мы спускались в «бомбоубежище» – подвальное помещение в нашем доме. Потом это делали все реже: к налетам фашистов привыкли.

Осенью к нам перебралась тетя Соня с сыном Адиком, которому было около полутора лет. Таким образом, к 8 сентября, началу блокады города, нас в квартире оказалось пять человек.

С наступлением холодов выяснилось, что центральное отопление работать не будет. Мы спустились в подвал, где для каждой квартиры был выделен маленький чуланчик под дрова (в кухнях были плиты). Поздно..., все наши полешки уже утащены.

Блокадная зима запомнилась жестокими морозами, до –40°С. Чтобы как-то нагреть кухню, решено было сжигать кой-какую мебель, потом сожгли почти все книги. После этого оставалось обогреваться собственным теплом: постоянно одетые во все теплые вещи, мы все находились в маленькой кухне, заделав оконные и дверные щели. Большую часть суток лежали, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись одеялами.

В начале зимы меня с Адиком еще отправляли ненадолго гулять во двор.

Но однажды все изменилось. Как-то ночью раздался грохот, и взрослые решили спуститься в «убежище», но разбудить меня не смогли, а тащить сонного не было сил – остались. Утром выяснилось, что посреди двора разорвался тяжелый снаряд; окна во двор оказались без стекол. Наша большая комната стала «улицей», и мы с Адиком еще некоторое время «гуляли» там.

Воспоминания о блокадной жизни приходят отдельными кусками, как будто это был полузабытый сон. На самом деле мы и были тогда, пораженные голодом и холодом, в полусонном состоянии. Одно воспоминание осталось особенно четким, как сейчас вижу: перед кухонной стеной с наплывами льда сидит тощая мышь с непомерно большими ушами и в упор глядит на меня, как будто удивляясь и спрашивая, куда же исчезли все продукты. На фоне отсутствия не только продуктов, но и воды в водопроводе, и тепла в доме, и канализации, и электричества круглосуточно раздавался мерный стук метронома, исходящий из черной «тарелки» трансляции. Казалось, это пульс где-то еще продолжавшейся жизни.

Взрослые выходили на улицу, чтобы получить пайки хлеба, либо за водой. Как-то и я ходил с бидоном к Неве. Сама дорога не запомнилась, зато надолго осталось ощущение онемевших от мороза рук. Сначала рукам было больно, а потом вдруг «полегчало» – я их уже не чувствовал. Снова стало больно дома после погружения рук в холодную воду. Много позже, вспоминая блокадную зиму, я записал:

Меня закаляла блокадная стужа

И трудная тропка к Неве за водой,

Когда, затянувшись в пальтишко потуже,

Тащил я бидон занемевшей рукой.



Остались в памяти и очереди за морсом, который можно было купить без карточек. Народу стояло много, очередь двигалась не быстро, но почему-то я так не замерзал, как в походе за водой.

Короткие зимние дни были единственным светлым временем в блокадной жизни. С наступлением вечера все погружалось в кромешную тьму. Обязательное затемнение окон скрывало тусклый свет керосиновых ламп и «коптилок» в домах, редкие автомобили двигались без огней. Люди на улицах с трудом находили протоптанные тропки в снегу, но внутри домов можно было двигаться только на ощупь. О людях позаботились: были выпущены нагрудные бляшки со светящимся фосфорным покрытием. Зеленоватые «светлячки» ползли в темноте как бы сами – людей не было видно.

У нас в кухне тоже была налажена «коптилка» – баночка с керосином и фитильком. Однажды, когда мамы с тетей не было дома, я читал при коптилке «Овод». В какой-то момент глаза мои стали слезиться. Я так и не понял причину слез: то ли «коптилка» чадила, то ли страдания Овода растрогали.

Наступило голодное время, почти сразу после начала блокады города были введены продуктовые карточки, по которым можно было выкупить хлебный паек (дневная норма), крупу и что-то еще (месячная норма). Вскоре уже ничего, кроме хлеба, выкупить было нельзя. Когда еще была крупа, как-то сварили рисовую кашу, но настолько ее пересолили, что съесть не смогли. На следующий день вдруг пришел дядя Людвиг, служивший где-то в пригороде. Оказалось, что солдаты тоже недоедали – он съел всю оставшуюся кашу. В ноябре норма хлеба нам, иждивенцам, уменьшилась до 125 граммов.

Никаких довоенных запасов у нас не было. Выжить на хлебном пайке было невозможно. Спасли нас два обстоятельства. Первое – оставшаяся неотправленной еще с не очень голодного времени посылка. Вскрыли – в ней находилось немного сладостей: сахар, печенье. Решено было подпитывать этим Адика. Второе – помощь дяди Феликса, работавшего уполномоченным по спасению блокадных детей. Тетя Соня принесла от него две буханки хлеба и бутылку подсолнечного масла. Этот драгоценный дар мы расходовали очень экономно, понемножку добавляя к дневному пайку. Состояние постоянного голода не исчезало, но зато, главное, удалось продержаться до середины февраля 1942 года, когда дядя Феликс организовал нашу эвакуацию.

Помню, еще в сентябре или октябре мама испекла лепешки из завалявшихся картофельных очисток. Мне они показались настолько вкусными, что я попросил: «Мама, ты и после войны готовь такие лепешки!». Она ответила: «Что ты, сынок, тогда будут хорошие продукты, а очистки будем выбрасывать». Я не поверил, что что-то может быть вкуснее этих лепешек.

Хочется отметить, что, несмотря на голод и истощение, никто из нас не пытался получить добавку, зная – этого делать нельзя.

Голод и холод приводили к такой апатии, что страх погибнуть от взрыва, проходя под обломками дома, со временем исчез. А дом наш оказался «на бойком месте»: кроме разорвавшегося во дворе снаряда, в него едва не угодила бомба. В один из первых налетов бомбы упали по линии в ста метрах от нас: одна вырвала середину дома № 119 по Невскому проспекту, а другая задела дом № 172 на углу с Исполкомской улицей. Мы, дети, ходили, конечно, разглядывать разрушения.

Однажды я заметил, что мама долго возится с «коптилкой». Вижу – держит руку над пламенем: «Хочу узнать, смогу ли я стерпеть пытки, если фашисты к нам ворвутся». Мне почему-то не верилось, что фашисты захватят Ленинград. Была надежда, что их остановят – еще большая территория страны свободна, еще сильна наша армия. Настраивали и стихи Джамбула, расклеенные в городе, с такими строчками:

«Ленинградцы, дети мои,

Ленинградцы — гордость моя!»



Теперь может показаться, что наша блокадная зима была не такая уж и долгая, но каждый час того времени был мучительно трудным, время как бы замедленно тянулось. В декабре умерла бабушка Мария, ей шел 74-й год. Мама с тетей Соней увезли ее на саночках хоронить.

В феврале дядя Феликс сообщил, что скоро нас вывезут из кольца блокады по льду Ладожского озера. Накануне отъезда я отстоял очередь и купил в дорогу морс.

Как мы добирались до Ладожского озера – помню плохо, запечатлелись только лежащие на улицах трупы. Вспоминается посадка в кузов грузовика, и возня с целью улечься поудобнее. Мама сняла мне валенки и закутала ноги в одеяло, надеясь, что так мне будет теплее. Грузовик на ледовой трассе («Дорога жизни») временами сильно трясло, и мои ноги из одеяла незаметно вылезли – порядочно поморозились. Главное, что до другого берега благополучно добрались, и день отъезда 18 февраля 1942 года стал началом нашего спасения.

Нас погрузили в «теплушки» и теперь уже по железной дороге повезли к месту назначения: тетю Соню с Адиком в Котлас, где их встречал ее муж Петр Михайлович, а нас с мамой через Череповец и Вологду – в Архангельск, где нас ждал отец.

Путь этот был долгим и трудным. Видимо, я был в полусонном состоянии, так как помню лишь моменты остановок состава и его последующего трогания – все это с лязгом и стуком дверей «теплушек». На остановках выгружали трупы умерших и набирали в дальнейшую дорогу воду.

В Череповце была пересадка в другой состав. Там мы прожили несколько дней в маленькой комнатке еще с шестью соседями, спали вповалку на полу. Ходили куда-то недалеко и получали горячую пищу. Изголодавшиеся люди умирали и от переедания, поэтому мы ограничивали себя в еде, хотя организм требовал еще и еще.

Выйдя однажды на улицу, я был остановлен страшным зрелищем: на большой телеге везли гору трупов, во все стороны торчали плохо прикрытые руки и ноги.

Добравшись, наконец, до Архангельска, мы встретились с моим отцом, который давно уже нас не видел. Поселились в Соломбале у Зины, которая имела двоих детей, Терку и Валю, и корову Дуську – нашу кормилицу в «эвакуации». Началась жизнь после блокады.

Встречая какие-либо трудности жизни, я невольно оценивал их «блокадной мерой» и понимал: преодолимо. У меня появилась своя внутренняя мера моих возможностей, моей способности терпеть, сопротивляться невзгодам. Появилась вера в свой организм, в силу своего духа. Получается, что блокадные испытания закалили меня, вселили веру в свои силы, сделали меня сильней. И со временем, осознав все это, я принял известную пословицу «Нет худа без добра» за постоянное правило жизни.

Когда я прочитал в журнале «Юность» № 12 за 1983 г. стихи О. Шестинского, был поражен – зачем напечатаны такие откровения:

«Кому я передам блокадный опыт свой?

Кому он нужен, опыт горьких дней?

Я жил с ним, но отнюдь не стал сильней».



Действительно, о таком опыте лучше молчать. Я тоже знаю цену кусочку хлеба и глотку воды в смертельно тяжелое время, но знаю также и неоценимое участие и помощь людей в трудную минуту. Верно подмечено в «Блокадной книге» А. Адамовича и Д. Гранина: «...есть у блокадников знание беспредельных возможностей человека, в том числе и своих возможностей, уважение к себе».

Может быть, именно блокадный опыт и закалка помогли мне в послевоенные годы не опасаться бегать на длинные дистанции (до 10 км), ходить с большим рюкзаком в дальние походы пешком и на лыжах, совершать физически тяжелые восхождения в горах Кавказа и вообще – не жалеть расходовать силы, напрягаться, уставать, испытывать лишения. Я знал, что организм обязательно восстановится и будет еще сильнее и выносливее, а характер мой и уверенность в себе окрепнут.

Мои родители награждены медалями «За оборону Ленинграда» и «За оборону советского Заполярья».



Очерк напечатан в книге «Мы из Пятого» – СПб., 2014,

в «Книге воспоминаний ветеранов» – СПб., Коломяги: Бостон-спектр, 2013



Составители: Степанова Е.Ю., Легашова М.А.