ENG

Иван Федорович Волков

(1915-1944)

| 02.04.2020
Иван Федорович Волков
1915-1944 гг.

Алексей Сергеевич Михайлов, начальник отдела продаж, о своем прадеде:
Это рассказ о моем прадеде – Волкове Иване Федоровиче, 1915 года рождения, уроженце Борисово-Судского района Вологодской области, сержанте-командире отделения 88 артиллерийского полка. Он прошел всю Советско-финскую войну. После пятидневного отпуска и краткосрочных учебных курсов снова ушел на фронт. Погиб 18 января 1944 года. Место последнего боя – Синявинские высоты и близлежащие деревни, в большинстве своем полностью уничтоженные войной.

Рассказ написан его племянником со слов фронтовых друзей Ивана Федоровича.

Вечная память героям…

Земляки

Задача лейтенанта Валкова – по команде выдвинуть батарею на опушку леса, уничтожить прямой наводкой танки врага и обеспечить стрелковому батальону освобождение села Горяево на высоте номер девять.

– Эту “девятку” с ходу бы надо было взять, – говорит замполит, коренастый плотный майор Струнин. – За деревней дорога на Ленинград.

– “С ходу” – в приказе не сказано, товарищ майор...

Валков скручивает “козью ножку”. Он смущен, что не получается столь же ловко и уверенно, как это вышло у питерца-майора.

– Тебе бы, Иван Федорович, все “в приказе”. Сам понимаешь, “ковыряться” нам тут нельзя.

– Про танки разведка доложила? – доставая кисет, спросил Валков бодрее и громче.

– “Языка” привели. Не знают фрицы, что батарея в лесу. Молодцы ребята, хорошо замаскировались.

Валков цедит сквозь узкие ноздри сизоватый дымок, старается выпустить его пониже, чтобы затянуло в топку железной печурки, щурится на огонь.

С некоторых пор что-то роднит этих военных, несмотря на разницу в звании.

Валков не ответил на похвалу, чувствуя, что за нею последует какой-то другой, более строгий вопрос. И действительно, майор вдруг нахмурил широкие брови и “присолил” разговор:

– Хочу спросить тебя, товарищ лейтенант... Смерти ты что ли ищешь?

– Вы об чем, товарищ майор?

– “Об чем”... Да вот известно мне стало, что ты еще и со снайперской винтовкой на немцев охотишься. Тебе что ли из пушек стрелять недостаточно?.. И кто тебе разрешил батарею оставлять?

– Дак ведь я недалеко хожу. Да и комбат знает...

– Что знает?

– А то, что я за брата Василия счет веду... Лично хочу мстить.

– Ну и правильно! Еще и за деток ленинградских колошматить их надо... Насмотрелся я, когда на Ладоге был. Видит ведь, что детей эвакуируют... И красный крест – как положено... А все равно, сволочуга, бомбит! Из ледяной полыньи людей вытаскивал. А сколько детишек под лед ушло! И поезда с детьми эти гады бомбили!..

Майор осекся. То ли дымом табачным, то ли гневом перехватило горло. Молчание казалось тягостным, и Валков сказал:

– У меня дома ... жена ленинградскую родню приняла. Всю семью...

– Это хорошо, – думая о своем, ответил замполит.

– А ваша-то семья, товарищ майор, в Ленинграде, что ли?

– Моя-то?.. Нет...

Майор опять замолчал, опустив тяжелые веки. Снарядная гильза, превращенная в лампу, освещала нутро землянки трепетным светом, тонкий шнурок витой копоти бежал к сосновым бревнам наката. Смутные тени от коптилки и жестяной печки смешивались, копошились на тесовой обшивке стен, играли отблесками на вороненой стали дисковых автоматов у входа, в грубо сколоченной походной “пирамидке”.

– Здесь они,.. – наконец ответил майор. В этой самой деревне Горяево.

– Да вы что!.. Как же так?!

– А вот так... Отвез в это село – жену и сынка. Брат на фронте, изба пустая. Пусть, думаю, тут переждут войну. Тогда не один я так думал, что шапками этих закидаем... Кто знал, что сюда война дойдет... Коль немцу в Ленинграде не бывать, так здесь – подавно... А оно вот как вышло...

Валков не знал, что сказать. Проникаясь тревожным сочувствием, глянул на майора, но тот не заметил его взгляда, углубленный в свою думу. “Вот мужик! – уважительно подумал Валков, – сколько терпел, свою заботу горькую не выказывал!” И он спросил майора:

– Вы, товарищ замполит, у нас переночуете или как?

– Придется у тебя, Валков. – Бодрясь, ответил Струнин. – К бойцам поближе...

Майор лег на скамью, постелив шинель и подоткнув под голову чей-то сидор.

– Еще одной шинелью накройтесь, товарищ майор, зябко будет. Эта печка тепло не держит.

– А как же вы, лейтенант?

– Меня ватничек согреет.

Валков лег по другую сторону стола, накрывшись телогрейкой, вытянул по скамье задышавшие, освобожденные от сапог ноги. Долго думал о майоре, о том, каково ему, и как это он сдерживался досель, не казал виду...

Потом перекачнулся мыслью к своей судьбе... Вот ведь: и лавка жесткая, и под головой противогазная сумка – а ничего, дорог и такой ночлег перед боем.

Да-а... на хороших-то постелях он и не спал. Доски на козлах, на досках тюфячок, набитый сеном аль соломой...

Сухой до звонкого шороха соломой набил он и тот полосатый чехол, что положили они с Анютой на доски – желтые, струганые доски деревянной кровати – простецкой, конечно, а все будто барской, купленной у старика-столяра в Балуеве, куда ездили с подводой встречать на станции питерскую родню, что приезжала летом в гости. Теперь вот им не дача – эвакуация. Ничего... Бабуля за мальцом поглядит. И Ванюшка зыбку-то покачать может. Анютке тяжело... Всего три доярки на ферме. Она – и доярка, и телятница. Кто хоть зыбку пристроит? Кольцо в потолке есть... Вершинку только сосновую, погибче – в кольцо вдеть... Зыбка – у изголовья, чтоб с кровати дотянуться, и от печки недалеко...

Одна дума тянула другую. Припомнилось голодное, драное детство, сиротство голоштанное. Помыкался вдовый отец – да и женился на вдове Анне. Ишь как: и там, и тут – Анна... Всякому бы такую мачеху... Вроде бы где сила: невысока и тоща, а ведь шустрая, проворная да работящая... Детей собралось: у нее сын Николай, у отца их четверо да еще две девки родились – Настя да Машутка... Всех обиходила тетка Анна, всем была родной матерью.

Куда голытьбе податься? – известно, куда – в коммуну, в деревню Воскресенскую. Зимняя да летняя усадьбы друг на дружку там глядятся через лужок своими большими окнами да резными крыльцами с балясинами, ладно обшитые, желто крашеные, с высокими рощами по-за спиной... Белокаменный скотный двор да такая же конюшня ... К Челбой пожни скатываются. По тем пожням с двух сторон студеные ручьи к дороге бегут. А дорога от зимней усадьбы к плотине клонится... Один ручей, что по правую руку, тот на мельницу работает. И еще тот ручей сам себя в гору качал, подавал свою воду на скотный двор. Какой-то мастер заграничный для барина придумал да потом, видно, сам и порушил. Санька Быстров да Миша Никитин механику ту собирались наладить – не успели: война...

Жили в коммуне привольнее и сытнее, чем в других деревнях, лесами стиснутых, с камнем-валуном на кочковатых полях. А тут оно – дивья жить! Поля широкие да ухоженные, место барин выбрал веселое, красивое – не дурак был... Только вот комнаты больно уж размашистые, залами их называли. Голик сотрешь, чтобы пол помыть. Пока сообща жили – вроде как бы и ничего, а как стали пароваться – тут пришлось перегородки тесать. Одно только зало оставили, в летней усадьбе – чтоб собрание провести, на беседе поплясать...

Он, Ванятка Валков, еще в пастушатах бегал, а уж Анютка Шумилова за Серегу Вякина вышла, первенца родила. Не сладилась у них жизнь: к зарецкой девке Серега переметнулся. А малец помер...

Пастухов на постой тогда брали. По суткам, с кормежкой. Так и остался он однажды у Анютки в зимней усадьбе, что нравилась ему по-особому, а главное – той, с краю дома, башенкой – еще на один этаж да с деревянным шпилем на острие крыши... Комната большая, на два окна. Только русской печки не было. А без нее что за жизнь! Печку помог Санька Быстров сложить, вышла любо-дорого!..

Маляры городские приехали железную крышу красить. Краска пахучая, зеленая. В подручные пошел, первый раз деньги заработал. Потом в колхозе конюхом был.

В армию призвали, служил в кавалерии. В финскую на снайперов-“кукушек” охотился. Перед самой войной курсы командирские закончил. С неделю побыл дома, в отпуске. И – война...

... Думы и воспоминания переплавились незаметно в обрывистый, тревожный сон. И увидел он сына Ванюшку – в рубашонке грязненькой, с мокрым подносьем, пристально глядящего с лавки в окно, на высокие барские березы, кедры да липы. Там, за летней усадьбой, кишела злым криком и тяжелой крыластой чернотой воронья стая... Вдруг сумрак пустой комнаты наполнился людьми. Анна взяла Ванюшку на руки, а он тянет ручонки: “Тя-а-атька... привези с войны гармо-ошку!” Анна – в причет: “На кого ты оставляешь на-ас! Ой да не видать нам тебя веки-вечные-е!” Санька Быстров на гармошке наяривает – сутулый, с котомкой за плечьми. Цигарки торопливо пыхают, голос пьяный сердце полосует: “Последний, но-онеш- но-ой дене-о-о-оче-е-ек гуляю с вами я, друзья-я...” Перед дорогой присели, и Ванятка дотянулся до рукава, затряс не по-детски, с мужицкой силой: “Вставай, лейтенант!”

Валков мгновенно сел. Привычно, по-военному сбросил скованность. “Дурной сон”, – решил Валков и тут же отогнал от себя “эту бабью хандру”, припомнил лекцию “о вреде предрассудков” (шли на эту лекцию строем и пели “Если завтра война”) ...

Опережая майора, Валков обулся, причесал “на косой пробор” темные короткие волосы дюралевой расческой перед осколком зеркала на бревенчатой стене, плеснул на лицо из фляги, утерся носовым платком и аккуратно сложил его... И как ни сердился на себя и на предрассудки, опять прошило сердце: “Ведь эдак-то не меня – Ваську так провожали с Быстровым Санькой”.

– Пошли к бойцам! – с порога позвал замполит.

... Кто-то по доброте, а может, по какому-то разумению свел земляков Ивана Валкова в его батарею. Трое – так даже из одной деревни: сам командир, потом его заместитель – старший сержант Уханов (бывший директор школы) и Санька Быстров. Уханов, хотя и северянин, а больше на украинца смахивает: усики, прищур и лукавинка. Характер у него спокойный, рассудительный... Еще недавно сугубо гражданский человек – учитель математики – он теперь не уступал кадровым военным: выправка, отличное знание Устава, боевой техники ... О меткости наводчика Уханова байки ходили. “Вот что значит математика – царица наук!” – восхищался Валков, очень уважающий учителей и вообще людей образованных. К нему обращался по имени-отчеству: Валентин Антонович.

... Отяжеленное солнце поднялось как могло, а немцы молчали...

– Сегодня иль завтра, нам работа, мужики, сурьезная предстоит, – сказал Валков.

Холодный порывистый ветер гонял пятна теней от маскировочной сетки по его красивому и всегда озабоченному лицу.

– Сказывай, не томи душу, – поторопил один из ребят.

– Есть такие сведения... В общем, фрицы наш лесок прочесать хотят. Не знают, что батарея в лединке этой. Одной меткости нам будет мало. Орудия следует по команде в мгновение ока выкатить. Поднатужиться, мужички, придется, попотеть изрядно... А что поделаешь ... У них будут, возможно, автоматчики на танках, так что иметь оружие для ближнего боя...

– А наша пехота чо? – возмутился белобрысый солдатик. – Из лединки глядеть будет?

– За нашу пехоту прошу не волноваться, – и Валков уверенно рубанул воздух ребром ладони.

– Правильно! Своих в обиду не давай! – пошутил другой боец, намекая на “пехотное происхождение” командира и не зная, видно, что начинал Валков с кавалерии.

Артиллеристы засмеялись, но лейтенант не смутился, как обычно во время подтрунивания. Суровостью лица он погасил смех.

– Вот еще что... Посмекалистей надо быть, похитрее. Брата моего Василия в первом бою убили. Необучен был... несмышлен...

– Эх, сколько ребят заздря пропало! – махнул рукой Санька Быстров.

– Не зазря, конечно, а за Родину, – поправил Валентин Антонович и с лукаво-умным прищуром посмотрел на Валкова. – А про Василия командир сказал к тому, что и за брата его мы теперь должны воевать.

– Верно говорите! – одобрил подошедший замполит. Его шинель, сапоги были заляпаны торфяной грязью – успел обойти все позиции. По коренастой фигуре, по скуластому лицу его метались тени причудливой формы, резко меняя выражение глаз.

И вдруг ветер фукнул так, что чуть не заголилось одно из орудий. “Сорвет еще сетку, а погода все-таки летная, того и гляди, что разведчик из-за облака вынырнет”, – обеспокоенно глянул на небо Валков. И правда, с высоты прорезался, холодя сердце, чужеродный, осиный нудеж. Небо густо синело той студеной синевой, какая густеет в седом от утренников предзимье. Летели облака, похожие на сколотый наст.

– У нас, товарищи, Ленинград еще в кольце блокады, а там, – замполит показал в другую сторону, – эвакуированные женщины и дети...

... Бомба разорвалась очень близко. Первое, что увидел Валков, это распахнутую синеву неба. Затем – сдвинутое взрывной волной орудие и встающих с земли бойцов. Потом – залитого кровью майора. Струнин вгорячах вскочил, хрипло крикнул что-то и опять упал – на клочья маскировочной сетки.

– Орудия к бою! – скомандовал Валков, понимая, что случилось непредвиденное. Наверно, немец все-таки обнаружил батарею.

Задребезжал полевой телефон. Схватив трубку, Валков услышал голос наблюдателя: “Выкатывай орудия! Первый залп – шрапнелью! Фашист пехоту впереди танков пустил!” “Как это “впереди танков?” – усомнился про себя Валков и крикнул в трубку:

– Проворонили, черти!..

Тревожно задело душу, что смерть майора Струнина не потрясла его. “К смертям ведь привык!” – краем сознания подивился он, и тут же колотнуло сердце: “Эх, Васька, Васька!” Эти и другие, вспыхивающие, как порох, мысли не помешали ему в считанные секунды сделать все, что надо. Бойцы покатили пушки стволами вперед, с треском раздирая лес, отгибая молодые осинки, и, выкатив орудия из торфяной лощины почти в нагое пространство, на твердый песчаник предлесья, где торчали редкие израненные сосенки, быстро по приказу растащили, рассредоточили вдоль опушки леса ящики со снарядами. И вовремя! За спиной жарко дохнуло, с ураганной силой рвануло верхушки деревьев, подняло в небо землю, бревна, сучья... Заледенев, понял Валков: землянка со снарядами.

– Иван! Боеприпасы фашист ополовинил! Чо делать-то?!! – прокричал Санька Быстров. Бой только начинался, а скуластое лицо Саньки, его белесый, всегда будто светящийся чуб уже были прикоплены, и оттого виделся как бы один только широко распахнутый рот. Валков не выдержал, матюгнулся и заорал под рев пикирующего “мессера”:

– Как чо делать! Воевать! Вот чо! Заряжай шрапнелью! Прямой наводкой! По пехоте! Залпом!..

Что-то заставило его медлить. Повторяясь, угасла, ушла по орудиям команда. Замелькали руки, лица и спины бойцов. Хрипло дыша и сопя, подтаскивали они снарядные ящики, укрепляли пушки, клацали затворами и торопливо взглядывали на вспученное поле: там, на пологом горбыле, сейчас появятся фашистские автоматчики. Странным был сегодняшний порядок у фашистов. Какая-то хитрость, которую надо срочно разгадать. Опасность и боевая злость торопили: “А что разгадывать! Лупануть шрапнелью, как только покажутся!.. Нет... сам говорил бойцам о смекалке... Хорошо хоть фашист не бомбит. Случайно, кажись, обнаружил... довольный улетел...”

Опять задребезжал зуммер. Голос наблюдателя срывался: “Ольха! Ольха! Отставить шрапнель! Слышишь, Валков?! Эти изверги!., наших гонют!..”

– Каких наших?! Повтори!..

– Оглох что ли?! Отставить!..

Голос оборвался. Трубка стала мертвой железкой.

Вдруг – воскрес, будто из-под земли вырос, майор Струнин.

– Живы! Товарищ замполит! – закричал Валков, только лишь обрадованно, а вовсе не удивленно.

Голова майора замотана куском рваной нижней рубахи... Одна сторона ржаво-темная...

– Знать, живучий!.. Меня этим гадам не просто в землю вогнать!..

Линия горизонта над ближним холмом дрогнула, зубчато зашевелилась, – и в каждое сердце ударила волна человеческих криков, причитаний, женского визга... Но чуть раньше донесся утробный рокот земных моторов.

– Э-э-эх, што делают, ссучьи гады! – выдавил сквозь зубы Санька Быстров.

– Отвлекающий залп!.. В глубину!.. По линии обороны... – шатаясь, приказал замполит.

– Испугаем наших, товарищ майор... под танки попадают, – глядя на поле сказал Уханов. Но командиру батареи хотелось немедленно исполнить приказ:

– А может, попрячутся? Вон ведь сколько воронок на поле! А потом уж – по танкам... – он опасался, что голос его может выдать его минутную растерянность. И тут же строгие, красивые черты его лица обрели прежнюю твердость. Замполит приблизил, ускорил это решение, – отчаянное и единственно верное: – Товарищ майор! Выдвинем одно орудие навстречу. Когда наши подойдут, мы ударим по танкам, отвлечем.

– Правильно. Валков!.. Действуйте!..

– Расчеты Быстрова и Уханова ко мне! – скомандовал лейтенант и, увидев перед собой знакомые, родные лица, заговорил неуставное:

– Покатим твое орудие, Санька. А вам, Валентин Антонович, ближняя горушка поможет. Как танки покажутся – сразу бейте.

– Понял, Ваня, – отозвался Уханов, жестко глядя на поле, где меж холмами двигалась, приближаясь к бойцам, доселе неслыханная на поле боя, парализующая волю бойцов, ужасная смесь зловещего рокота железных чудовищ и женских воплей.

Орудие покатили быстро, чуть ли не понесли его, – до хруста в плечах и спинах, чертыхаясь, матерясь, подбадривая друг друга, заглушая своими надрывными возгласами и кряхтениями то, что двигалось навстречу...

– Скорее, мужики, скоре-ей!..

Валков с Быстровым были совсем рядом; железно напрягаясь, хрипло и жарко дыша, они сливали две силы в одну...

– Санька... Слышь?.. Если меня убьют... ты Ванятке моему... гармонь привези... от меня вроде... понял?

– Да ты что!.. Иван!.. Сдурел?! Чо говоришь-то!..

– Ладно...

– Дачо ладно-то!..

– Давай, Санька, давай... Тудды-их...

Если бы немцы погнали колхозников не по холмистому полю, сатанинский расчет их удался бы. Но тут, на ближнем пологом горбыле, танки на несколько секунд открывались для удара. Еще лучше, если удастся отвлечь, задержать их, а бегущих как-то убедить, заставить лечь, укрыться в воронках, в старых полузасыпанных траншеях. Чтобы расстроить танковую атаку хотя бы на минуту, хватит одной этой пушки. А что дальше будет, они не думали.

Вопли, визг, причитания накатывались, невольно вселяя в души заразительный панический ужас; но бойцы, слившись воедино в неистовый, охваченный боевым порывом, безудержно-напряженный людской комок, стискивая зубы, катили орудие навстречу той ужасной лавине, почти не глядя вперед, определяя свое положение по нарастающим воплям и крикам, – и наконец, увидели их... спотыкающихся, падающих и торопливо встающих, и вновь безумно устремленных в неведомое – в смерть или в какое-то избавление, увидели женщин, детей, стариков. Надрывая голос, каждый из бойцов закричал, замахал руками, требуя исчезнуть, спрятаться от железного рыка и рокота, преследующего их; а воздух все так же звенел и рвался – как полотно - от панического крика. Никто из бегущих не верил, что их спасение в маленькой пушечке и в горстке солдат – ют этих, что с почерневшими лицами, в грязных шинельках и ватничках, волокли свою куцую пушечку навстречу рычащим чудовищам, обдающим затылки дыханием смерти. Вид наших солдат еще более обезумил ужас толпы, понимающей, что начало сопротивления – начало смерти... Растрепанные волосы, побелевшие глаза и губы, сбитые набок платки, беззвучно распахнутые, но полные истошного крика рты, жалкие седины, трясущиеся на руках младенцы... И только одна светловолосая женщина в буром нараспашку манто, держа за руку мальчика лет семи, вдруг остановилась и тоже стала кричать что-то бегущим.

– Нина! Сережа!.. – это майор, прижимая к голове отяжеленную кровью повязку, рванулся наперерез бегущим. Он был совсем близко от женщины с ребенком, когда один из танков по-птичьи повернул в их сторону свой железный клюв – и дохнул острым пламенем. Женщина упала, прикрыв собою сына... Валков, наводя орудие, не видел, как подбежал к жене майор, как он пытался поднять ее обвисающее тело... Зато Валков увидел то, ради чего они жертвовали собой. Танки замедляли ход, поворачивали башни целились в орудие Валкова... Но тут ударила батарея. Бил Уханов по танкам прямой наводкой; бил, как всегда, без промаха.

“Вот так... И без особой математики...” – успел последней в своей жизни мыслью одобрить и похвалить его лейтенант, увидел горящие немецкие машины – и все стихло для него.

Почти в тот же миг из леса вышла пехота. Она перекатила по холмистому полю свое “ура” – и с ходу ворвалась в село Горяево.